Неточные совпадения
Он был как будто один в целом мире; он
на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал
на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил
на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его
полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва
бьется и жужжит у него в лапах.
Уж с утра до вечера и снова —
С вечера до самого утра —
Бьется войско князя удалого,
И растет кровавых тел гора.
День и ночь над
полем незнакомым
Стрелы половецкие свистят,
Сабли ударяют по шеломам,
Копья харалужные трещат.
Мертвыми усеяно костями,
Далеко от крови почернев,
Задымилось
поле под ногами,
И взошел великими скорбями
На Руси кровавый тот посев.
Кетчер махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я в передней, в которую некогда входил зевая, а теперь готов был пасть
на колена и целовать каждую доску
пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный, бросился
на диван, сердце
билось так сильно, что мне было больно, и, сверх того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше остаться с этими воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
На улицу меня пускали редко, каждый раз я возвращался домой, избитый мальчишками, — драка была любимым и единственным наслаждением моим, я отдавался ей со страстью. Мать хлестала меня ремнем, но наказание еще более раздражало, и в следующий раз я
бился с ребятишками яростней, — а мать наказывала меня сильнее. Как-то раз я предупредил ее, что, если она не перестанет бить, я укушу ей руку, убегу в
поле и там замерзну, — она удивленно оттолкнула меня, прошлась по комнате и сказала, задыхаясь от усталости...
Подошел Алексей к пяльцам. Смотрит
на поло́м — и ничего не видит: глаза у него так и застилает, а сердце
бьется, ровно из тела вон хочет.
В зале было жарко и душно, как
на полке в бане;
на полу,
на разостланном холсте, сушился розовый лист и липовый цвет;
на окнах,
на самом солнечном припеке, стояли бутылки, до горлышка набитые ягодами и налитые какою-то жидкостью; мухи мириадами кружились в лучах солнца и как-то неистово гудели около потолка; где-то в окне
бился слепень; вдали, в перспективе, виднелась остановившаяся кошка с птицей в зубах.
При малейшем возражении и отказе со стороны графа, она поднимала такую бурю, бросалась
на пол,
билась руками и ногами и так неистово кричала, что Алексей Андреевич кончал тем, что исполнял каприз «взбалмошной девчонки», как он обзывал, и то не в глаза, Татьяну Борисовну.
Это были томительно однообразные годы. Все в России, от мала до велика, с нервным напряжением прислушивались к известиям с театра войны, казалось, с непобедимым колоссом — Наполеоном. В каждой семье усиленно
бились сердца по находившимся
на полях сражения кровопролитных браней близким людям. Частные интересы, даже самая частная жизнь казались не существующими.
Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом,
на лавке, одетого, и что зарезали его, вероятно, мертвецки пьяного, так что он и не услышал, а крови из него вышло «как из быка»; что сестра его Марья Тимофеевна вся «истыкана» ножом, а лежала
на полу в дверях, так что, верно,
билась и боролась с убийцей уже наяву.
С нею было боязно, она казалась безумной, а уйти от неё — некуда было, и он всё прижимался спиною к чему-то, что качалось и скрипело. Вдруг косенькая укусила его в плечо и свалилась
на пол, стала
биться, точно рыба. Савка схватил её за ноги и потащил к двери, крича...
Он сидел
на стуле согнувшись, положив локти
на колени и глядя в
пол.
На виске у него напряжённо
билась какая-то жилка, туго налившаяся кровью.
Так чувствовали и те воины, которые
бились на этом
поле против Кази-Гирея, хана крымского.
— Где мой папаша! Я хочу к папаше! — кричала она неистово
на весь отель и рвала волосы и
билась головою об
пол. Генеральша совсем растерялась.
«Гостила она у нас, но так как ко времени сенной и хлебной уборки старый генерал посылал всех дворовых людей, в том числе и кучера, в
поле, то прислал за нею карету перед покосом. Пришлось снова
биться над уроками упрямой сестры, после которых наставница ложилась
на диван с французским романом и папироской, в уверенности, что строгий отец, строго запрещавший дочерям куренье, не войдет.
Петр Иннокентьевич лежал недвижимо
на полу, возле открытого денежного сундука. Марья Петровна стала перед ним
на колени и наклонила голову к его груди. Сердце старика слабо
билось.
Он знал, что иноземцы искусные бойцы
на мечах (это недавно доказал один литвин, победивший в
поле знаменитого русского бойца единственно ловкостью, отчего Иваном Васильевичем с того времени и строго запрещено было русским
биться с иноземцами); он слышал, что в свите посла находится такой мастер, и возымел неодолимое желание брать у него уроки.
Окольничим назначен день, час суда божьего. Об этом объявлено поручникам той и другой стороны. Между тем спрошены они, будут ли польщики сами
биться или наемными бойцами. Поручники обязались самих тяжущихся представить
на поле к назначенному дню. Потом спрошены они,
на каких оружиях будут
биться польщики, верхами или пешие. Объявлено, что
на мечах и пешие.
Один под саблею свалился,
Другой, пробитый в грудь свинцом,
Был в
поле унесен конем,
И, мертвый,
на седле всё
бился!..
И науки кончивши, не образумились."Пустите нас отличаться
на поле чести или умереть за отечество". Тьфу вы, головорезы! По нескольку часов
бился с каждым и объяснял им мораль, что человек должен любить жизнь и сберегать ее, и се и то им говорил. В подробности рассказывал им, что я претерпел в военной службе по походам из роты к полковнику… ничто не помогло! Пошли. Правда, нахватали чинов, все их уважают… но это суета сует.
И тогда с диким ревом он бежит к дверям. Но не находит их и мечется, и
бьется о стены, об острые каменные углы — и ревет. С внезапно открывшеюся дверью он падает
на пол, радостно вскакивает, и — чьи-то дрожащие, цепкие руки обнимают его и держат. Он барахтается и визжит, освободив руку, с железною силою бьет по голове пытавшегося удержать его псаломщика и, отбросив ногою тело, выскакивает наружу.
Студент и землемер легли
на лавки, головами под образа и ногами врозь. Степан устроился
на полу, около печки. Он потушил лампу, и долго было слышно, как он шептал молитвы и, кряхтя, укладывался. Потом откуда-то прошмыгнула
на кровать Марья, бесшумно ступая босыми ногами. В избе было тихо. Только сверчок однообразно, через каждые пять секунд, издавал свое монотонное, усыпляющее цырканье, да муха
билась об оконное стекло и настойчиво жужжала, точно повторяя все одну и ту же докучную, бесконечную жалобу.
Или действовать сейчас же, или же упасть
на пол, кричать и
биться головой о
пол.
Дальше — изрезанное глубокими оврагами, покрытое зеленым дерном бесплодное
поле, а там, влево,
на краю оврага, печально темная купа деревьев — под ними еврейское кладбище. Золотистые лютики качаются в
поле, — о грязное стекло окна нелепо
бьется тяжелая, черная муха, — я вспоминаю тихие слова хозяина...
Помню, я даже
бился головою о стены и часами лежал в беспамятстве
на каменном
полу камеры; и в течение некоторого времени, дойдя до отчаяния, отказывался от употребления пищи, пока настойчивые требования организма не победили моего упрямства.
Вот
на колокольне Василия Великого вспыхнул пожаром красный бенгальский огонь и багровым заревом лег
на черную реку; И во всех концах горизонта начали зажигаться красные и голубые огни, и еще темнее стала великая ночь. А звуки все лились. Они падали с неба и поднимались со дна реки,
бились, как испуганные голуби, о высокую черную насыпь и летели ввысь свободные, легкие, торжествующие. И Алексею Степановичу чудилось, что душа его такой же звук, и было страшно, что не выдержит тело ее свободного
полета.
«Пронеси, господь, корнета, а за мной не пропадет! Нипочем дверь не открою, хочь головой
бейся…» Да для верности скочил
на голый
пол и шваброй, как колом, дверь под ручку подпер.
На коне — черной тучице в санках —
Билось пламя-шлея… синь и дрожь.
И кричали парнишки в еланках:
«Дождик, дождик,
полей нашу рожь...
— Нет, мама, я лягу тут
на полу, — сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стоны адъютанта послышались из открытого окна явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи и графиня видела, как тонкая шея ее тряслась от рыданий и
билась о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.